Воспоминания

Окопы мы все дружно перепрыгнули, гранаты бросили, выскочили к поваленному лесу. Оттуда из ручного пулемета и автоматов открыли огонь по выбегающим из блиндажей солдатам. Видно их было плохо, так как дым от снарядов еще не рассеялся. Тут мы заорали ура. Финны из окопов стали отходить в лес, за гребень высоты. Их не было видно теперь с оборонительных рубежей за рекой, но мы их теперь очень хорошо видели и стреляли по ним, до них всего-то было метров 150-200. А перед нами из дыма от перенесенного туда огня нашей артиллерии, вынырнули три фигурки.

Я наблюдал высадку на Невский Пятачок с командного пункта в стереотрубу. Как больно было видеть это…. Немцы бьют по нашим, кругом разрываются мину. Все рушится, люди на дно идут. Я тогда думал со своей «лейтенантской кочки»: «Зачем мы здесь стоим, за какой-то клочок земли столько людей губим». Когда я стал взрослым человеком, умудренным военным опытом, то понял, что эти жертвы не были напрасными.

Так вот, этому взводному мы тогда сказали: «Знаете что? Мы будем выполнять приказ командования. Вас же мы отстраняем от должности командира взвода нашей группы. Ни расстреливать, ни чего другого мы с вами делать не будем. Вы будете идти с нами. Вы здесь, как и все, хоть и офицер. Если что, вы нам подскажете, как действовать. Но вы не правы в том, что так прежде поступали, раз такой приказ отдавали». Когда после этого мы стали спускаться с горы, то обнаружили, что кругом ходят немецкие части. Тут уже мы не могли перейти дорогу незамеченными. Поэтому поступили таким образом. Послали вперед разведчика и сказали: «Смотри, как только пойдут немецкие машины, так сразу сообщай». Как только появились машины и нам об этом стало известно, то мы сразу забросали их гранатами.

И вот, когда мы углубились в лощину, кто-то что-то заметил и крикнул: «Ребята, финны!» Мы смотрим налево и видим — эти финны, значит, ходят. А мы как стояли на болоте, вернее, это было не болото, а мягкое все, так и улеглись туда. Что делать? Нашу передовую мы не видим, а их, напротив, видим. Они не стреляют по нам, ничего такого не делают. А чего нам-то делать? Вперед пойдем — убьют, назад двинемся — перестреляют. Этот помкомвзвода на взводного — мать-перемать. Говорит: «Куда ты нас завел?» Тот растерялся: не знает, что и делать. И на самом деле все так и есть, я смотрю. Тогда сержант подполз к нам. Говорит: «Ребята, что будем делать? Куда нам? Вперед пойдем — они нас перебьют. Назад пойдем — тоже перебьют. Налево — тогда надо в плен сдаваться. Направо — мы не знаем, что там направо-то...»

Пробыли мы там числа до десятого января 1943 года, потом нас снимают и мы пешим ходом в посёлок имени Калинина Всеволожского района области, на правом берегу Невы. Там мы немножко позанимались, числа пятнадцатого января нас подняли по тревоге, и мы пошли через вмороженный понтонный мост, наведённый у деревни Марьино на левый берег Невы. Дивизию направили в два места. К тому времени блокаду уже прорвали, но образовавшееся, так называемое, бутылочное горлышко хотели расширить и нас направили в район Третьего, Четвёртого рабочих посёлков. Всем выдали белые маскхалаты и второго февраля, днём, наш 173-й стрелковый полк направили на расширение вот этого прорыва.

Старшим группы был такой человек, что я его боялся больше, чем немцев. (Смеётся). Он говорит: «А, ты новичок, давай, веди нас по компасу, а я буду проверять, правильно ты идёшь или нет». Ну, я повёл. А нам, в период обучения говорили, что немцы иногда натягивают проволоку и минируют её. Если ты идёшь, зацепил ногой проволоку,то тут же рванёт. Я шел впереди, и хорошо, что у меня сапоги были подкованы. Получилось так, что я подковкой задел проволоку, слышу, цокнул металл. И я тогда ногу назад, и нащупал, нащупал этот провод. Я присел, и мои товарищи тоже присели, я им машу подойти, а они боятся. Потом я их всё же подозвал и объяснил, что нужно нащупать этот провод, переступить его и тогда двигаться дальше.

В этот день шли соревнования, шумели болельщики, из  динамиков звучала популярная музыка. Но вот всеобщий веселый настрой  внезапно прерывается сообщением по радио о том, что сейчас будет  передаваться важное правительственное заявление. Было 16 часов по  местному времени. Из репродукторов послышался голос Молотова, который  сообщил о вероломном нападении фашистской Германии на нашу Родину.
Так началась для нас Великая Отечественная война. Уже  через двенадцать часов лагерь опустел. Все части выехали в места своей  постоянной дислокации.

Связь проходила в районе противотанкового рва, по бывшей немецкой  обороне. Всё было заметено снегом, и в одном месте было очень рискованно  находиться, там охотился немецкий снайпер, и приходилось передвигаться  ползком или в темноте. Когда снег стал таять, обнажилось очень много  противотанковых мин. И мы, оказывается, по этим минам ходили! Но  рассчитаны они были на вес танка, а бойцы все-таки полегче, поэтому  обошлось без потерь.

Нашу дивизию направили на «Невский Пятачок», там 13 или 14 ноября, я был  ранен. Нева уже замёрзла, я полз по льду с правого берега на «Пятачок».  Немец постоянно бросал осветительные ракеты, перебраться можно было  только ползком, прижавшись ко льду. И вот я ползу, ползу и вдруг, удар в  плечо. Он, конечно, целился в голову, но поскольку я полз, то пуля  попала в плечо. Снимаю с плеча катушку, снимаю аппарат, оставляю это  хозяйство, разворачиваюсь и вплотную прижимаясь ко льду, ползу обратно,  благо там, в снегу, уже была пропахана такая борозда, по которой ползали  прокладывая связь.

В мае мы стали учиться прыгать с парашютом. Сперва   инструктора обучали нас упаковывать парашюты, потом мы прыгали с вышки, а   после стали прыгать с самолетов – взвод сажали в небольшой самолет,   поднимают на 800-900 метров и вниз.
Первый прыжок я никогда не забуду… Боишься, но что же  сделаешь, приказ!  Многие кричали, но командиры их все равно из самолета  выталкивали.  Вообще, при прыжке все зависит от того, как упакуешь  парашют, некоторые  кубарем падали, видимо, неправильно упаковали, а  инструктор на это  внимание не обратил.

Когда мы проходили передний край, там травинки живой не было, все  перепахано. Еще не вступая в бой, проходили вторую линию обороны, там у  финнов были «драконовы зубы» - здоровые куски гранита, врытые в землю,  против танков. Видели взорванный дот с двухметровой толщины стенами. И  такие оборонительные полосы встречались через каждые 2-3 километра.  Только по дороге можно было проехать. Мы входили в 21 армию, которая  состояла из трех корпусов. На Карельском перешейке развернуться особо  негде и эти корпуса шли в три эшелона. Пару дней наступает один корпус,  потом останавливается, вперед выходит другой, короче говоря, наша 168  дивизия оказалась на переднем крае как раз на линии Маннергейма.

Все дело в том, что мы как раз защищали эту станцию Кразино. Тогда немцы  шли лавиной на нас: примерно в шеренге по десять-двенадцать человек и  нескончаемым потоком. Мы били их прямой наводкой. А они, значит,  несмотря ни на что, все шли-шли-шли. Сколько падали они, мы били их, а  они и по трупам все равно шли на нас. И они в конце концов гранаты  имели, все вооружение имели. И ведь они побили наших. Вот после этих  боев всего одна пушка у нас осталась. Потом уже сбоку их начали бить.  Тут подкрепление подошло к нам, и уже в этих боях двенадцать дивизий  окружено было немецких.