Артиллеристы

Ну, например, такой случай: я лежал на спине – и смотрел на самолёт, который бросает бомбы, а мне старлей говорит: «Ляг на живот, чтобы ты не видел! Потому что ты от разрыва сердца можешь погибнуть: бомба – не твоя, она – чужая, она в другое место упадёт, а ты видишь – она летит. А вот если она правда на тебя полетит, то ты – видел, не видел – всё равно погибнешь». Я действительно перевернулся – и стало спокойно…

Меня опрашивал старший лейтенант. Спрашивает: «Какое у вас образование?»  «Среднее», – у меня же десять классов было, тогда это редкость. Старший  лейтенант сразу: «Какой дурак направил вас, готового артиллериста, в  пехоту?!» И направил меня в артиллерийский полк, который был вооружен  152-мм пушками-гаубицами. В полку я попал не в огневой взвод, а в  артиллерийскую разведку. Наша задача – выдвигаться на наблюдательные  пункты, и, вместе с командиром батареи, корректировать огонь. Причем мы  должны были не просто указывать цели, но и готовить данные для расчетов  орудий, угломер, прицел и т.д.

Однажды меня и командира взвода Петухова, он из детдомовцев был, хорошо  на гитаре играл, вызывают в штаб дивизиона. Там сидит капитан, начальник  дивизии, еще какие-то люди, и нам дают задание – мы должны пересечь  линию фронта, выйти в точку, выявить артиллерийские позиции немцев и  отметить их на карте. Там же меловые горы, немцы на них сидят и за 30-40  километров видят, что у нас в тылах творится, а мы ничего не можем  увидеть. Так что у нас задача была – никого не ловить, а наблюдать,  выявить артиллерийские, минометные батареи, нанести их на карты и  вернуться обратно.

Один раз ночью нас бросила пехота, ушла с позиций в тыл, и мой взвод  остался один на танкоопасном направлении. Утром на нас пошли «тигры».  Один передний танк, мы подбили, но нас сразу накрыло ответным огнем. А у  «тигров» оптика была прекрасная, они с дальнего, безопасного для себя  расстояния, могли спокойно расстреливать наши позиции. Короче, у меня  одно орудие разбило, а второе надо было срочно выводить под огня, иначе -  смерть.

Отступая, наткнулись на наш заслон – они отобрали все продовольствие:  «Вы идете в тыл на формирование, там вас обеспечат». Потом добрались до  Курской дуги, село Графовка. Там нас начали опять пополнять, потому что  почти ничего не осталось – например, в моем дивизионе осталась всего  одна пушка. Никаких репрессий за утрату материальной части не  последовало, Бог миловал. Дивизию пополнили и снова вернули на фронт.

В первые 12 дней мы вели тяжелые бои с немцами, а потом нас отвели на переформирование, у нас большие потери были, в пулеметной роте из 70 человек осталось 25 или 30, за 12 дней боев сменилось 8 или 9 командиров батальона, никто больше двух дней не продержался, либо убивали, либо ранили. Перед боем у нас батальон был полностью укомплектован командным составом, а после боев в батальоне только один младший лейтенант остался. Я стал командиром взвода, другой сержант помощником командира роты.

Расчеты, как правило, располагались уступом или в "шахматном порядке", в зависимости от условий местности, на расстоянии друг от друга с определенными интервалами, и даже если какое-то орудие было раздавлено немецким танком, то соседний расчет мог поразить этот танк выстрелом в бортовую броню. Тяжелый немецкий танк не всегда снарядом в лоб возьмешь, старались бить по гусеницам или заклинить башню, но в борт мы били и жгли "тигры" за милую душу...

В сорок третьем году было неоднократно, что взвода управления из артполка использовались как простые стрелки, в виду тяжелейших потерь в пехоте. А в конце войны перевод кого-то из артполка в стрелковый полк - был вещью редкой и использовался больше - как наказание.