Медики

Первым немцем, с которым мне пришлось столкнуться, оказался одним из раненных немцев в звании подполковника или полковника. Мне пришлось оказывать ему первую медицинскую помощь как санинструктору. У него было тяжелое ранение и перелом бедра. Наши красноармейцы положили его на бруствер, я встала на четвереньки, чтобы наложить ему шину, а в это время как раз началась бомбежка, это было 28-29 ноября 1941 года. И один из немецких самолетов спикировал настолько низко, что, когда я отвернулась, чтобы глянуть, куда мне, в случае чего, укрыться от пулеметного обстрела, меня в это время тот раненный немец, которого я перевязывала, схватил за горло и стал кричать летчику: «Хайль Гитлер!»

Уже ближе к концу войны к нам прибыл раненый, которому осколки в глаза  попали, и он ослеп — тяжелый больной. Я делаю обход, а он молчит, ни с  кем не говорит. Ко всем приходят эти треугольнички-письма, а он ничего  не получает. Надо его оперировать, а я не знаю как — он такой слабый!  Что я ему ни даю — не помогает. Я потом додумалась, к нему подсела и  говорю: «Знаете что? Давайте напишем письмо Вашим родным». Он мне сказал  адрес, семья его жила под Москвой. Написали им письмо — он говорил, а я  писала. Послала я это письмо — никакого ответа!

Я помню, меня оставили с ранеными в Шаталовке Воронежской области,  теперь она Белгородская. Со мной, наверное, человек 60 раненых было. А  село очень большое и получилось так, что на одном конце я с ранеными, а  на другом конце немцы. Надо было эвакуировать раненых. И вот, я  последнего раненого эвакуировала, и пошли с Зоей догонять свою дивизию.  Идем, нам навстречу почтальон, он и говорит: «Вы только по дороге не  идите, идите над оврагом, потому что немец бомбит». Мы над оврагом  пошли, немец над нами прошел, начал разворачиваться в нашу строну, как  только повернул – мы распластались, и трава нас скрыла. Но ощущение было  такое, что если бы немец нагнулся – он бы за шкирку нас поймал.

После того как дивизия была сформирована, нас направили на фронт, на  освобождение Харькова. Во время боев за Харьков мы работали по 20 часов.  Медсанбат регулярно менял место дислокации, и вот однажды, мы должны  были перебазироваться, но поступило много раненых и мы всю ночь  работали, и только потом сменили место. Прибыли на место назначения, а  за ночь обстановка изменилось – в деревне идет бой, раненые падают. Надо  было оказать им помощь, так я схватила сумку и побежала к дерене. Не  успела до нее добежать, как сама была тяжело ранена, у меня ступню  оторвало. После этого меня отправили в тыловой госпиталь в Чкалов.

Примерно через неделю после начала немецкого наступления дивизию окончательно выбили с позиций, мы начали отходить. Нас постоянно сверху бомбили самолеты, и меня взрывной волной так ударило, что я потеряла слух, почти ничего не слышала и не видела. Ребята меня даже привязали к себе, чтобы не потерялась. Знаете, у нас на р. Северский Донец в определенном месте была спрятана резиновая лодка, и солдаты меня дотащили до нее в палатке, представляете, я идти просто не могла, так они положили на палатку, с двух сторон ее взяли, и бежали вместе с такой ношей!

А когда в конце концов я и несколько моих товарищей устроились на последней подводе, мы увидели выезжающие из-за рощи немецкие танки - сначала один, потом еще и еще. Гнали лошадь изо всех сил, но некоторое время сохранялось впечатление, что танки преследуют нас, вот-вот приблизятся и либо расстреляют наш неказистый экипаж из орудий, либо сомнут гусеницами... К счастью, этого не случилось - танки поменяли направление. Однако я натерпелась такого страха, что от потрясения на меня напала немота и я не могла произнести ни слова. Как только мы очутились в безопасности среди своих, я сразу же раздобыла листок бумаги, карандаш и написала: "От страха потеряла голос, дайте поесть".

Я бы сказал, что очень редко болели. То ли это какое-то психическое состояние человека стрессовое, чрезвычайно напряжённое, сказывалось положительно. Редко-редко кто болел какими-то заболеваниями. Простудными почти никто не болел, потому что на улице всё время и зимой, и летом. Редко когда приходилось задержаться на длительный срок в населённом пункте, хорошо отдохнуть. Но бывало, что нас специально отводили в тыл на отдых. Устраивали баню, с вошебойкой. Вшей было полно, это даже говорить нечего. Это даже и у командного состава, даже старшего. Без вшей не ходили. Не часто, но выводили.

Уходя немцы согнали жителей города в сарай, закрыли и подожгли. Но сарай успели потушить, оставшихся в живых расстреливали тут же. В воротах сарая лежал замученный старик. Ему через горло и рот просунули толстую веревку... Так он и лежал, запрокинув голову вверх с открытым ртом... Эта страшная картина меня и бойцов потрясла. Клялись отомстить!

Стали готовиться к наступлению. Но произошло нечто непредвиденное, потрясшее всех нас до глубины души... Налетели вражеские самолеты и сбросили бомбы прямо на нас. Загремели взрывы. Огонь был такой прицельный, что от дивизиона не осталось ни одной пушки. Много солдат было ранено и убито.