Партизаны

Помню, лежу со своим обрезом и думаю: «Не дай Бог начни их только…» И наше счастье, что ветер был с той стороны. А если бы в ту сторону, то собаки точно бы учуяли. И видим, они сразу развернулись в цепь, через каждые четыре метра, с собаками, и пошли на деревню. Слышим, там уже крик, шум, тарарам, стрельба. Молодежь немцы угоняли в Германию, а скот забирали. А партизаны их глушили и отбирали у них скот.

Мене хотели забрать в Германию, но я не дался. Тогда нам подпалили хату. Добре, що староста вырвал из крыши кусок горящей соломы и потому хата не сгорела. Я же утёк в лес. По лесу побегал як волк, после вернулся до хаты. А тут как раз бандеровцы зробили (сделали) свою Колковскую республику. Пока советская власть не пришла, она тут почти два года была. В 42-м они организовали эту республику. Но это они начали все опосля, як немцы начали отступать от Москвы. Стали все тикать из полиции. Потом бандеровцы начали поляков бить своею армией. А немцы в это время тихо сидели в Маневичах (80км от Луцка), тут о них даже не слышали. Да в Колках сидело четыре немца. С Рожищ к ним приехали машиною еще десять. Привозили они им щось, тем четырем, чи шо, не знаю. А когда ехали назад, на Рожище (45 км от п. Колки), бандеровцы там, у горок их всех постреляли. После того побили и тех четырех в Колках.

Вся наша семья ушла в подполье. Брат Борис шил одежду в партизанский отряд, я проводил работу среди оставшихся в живых комсомольцев. Вскоре мне как старшему в районном подполье доверили списки всех подпольных групп из окрестных сел. Сначала народу было немного, но к августу 1942 года только в селе Копылье действовало 11 групп подпольщиков. В каждом селе появились связные, которые держали связь с партизанами.

В 1942 году погибла мать. Мы же на оккупированной территории жили, а там кого только не было – и банды, и полицейские, и немцы. Пришли к нам как-то вооруженные люди, начали обыскивать хату, а в хате ничего нет. Мать не сдержалась, закричала на одного: «Ты, грабитель, такой-сякой», – так он ее застрелил и запалил хату. Я был недалеко. Смотрю – хата горит. Прибежал. Младшие на улице стоят, рядом мамина сестра, а соломенная крыша уже опустилась. Крышу разгреб, мне ведро воды подали и я бросился в хату. Тут же натолкнулся на маму. Через окно вытащил ее, положил на улице. Она на меня в последний раз посмотрела и умерла.

На седьмые сутки им все это изрядно надоело, и меня повезли на расстрел. Ко мне в кузов, словно мешки, еще забросили двух истерзанных до полусмерти незнакомых партизан.

Привезли нас с лес, на поляну, в болотистое место. Дорога только в одну сторону, и больше ничего нет, только конец поляны – мой конец! Сначала пришло отупение, и равнодушие… забрали первого. Залп. Что-то говорят мне. А, понятно – моя очередь…

На дороге показалась колонна из восемнадцати машин. Никто не открывает огонь, пока не начнет стрелять первый взвод. Они должны были подбить последнюю и первую машины, потому что в них в кузовах сидела пехота с автоматами в качестве охраны колонны. Смотрю. Только последняя машина появилась из-за поворота и заехала на мост, как по ней открыли огонь. Били по кузову. Немцы не успевали выскочить, их расстреливали на лету. Дальше присоединились остальные. Я, к примеру, стрелял по машинам за мостом.

Нас взяли в плотное кольцо. Бойцы смогли мелкими группами кое-где  прорваться к Брянску. А мирный лагерь оставили. Меня воткнули в кучу  гражданских к сестре Насти и матери. Сказали разведчики напоследок:  «Иди, сынок. Ты, быть может, еще поживешь. А нам предстоит с боями  прорываться». Мы остались на месте, и через какое-то время немцы  захватили лагерь. Всех погнали. Только стариков ото всех отделили и  угнали в неизвестном направлении. Оставили только тех, кто мог работать.

Однажды в отряд вернулась разведка и привела мальчика. Вся одежка на нем  была в золе. Повсюду пятна крови. Сам он весь белый. И как мы возле  него ни крутились, он не говорил. Потихоньку обмыли его. Командиры нам  сказали от него не отходить, все время говорить с ним. И он все-таки  заговорил. Мальчика звали Антек. Поляк. У нас в округе имелись польские  села. Рассказал, что к ним приехали каратели расстреливать мирных  жителей. Ночью выкопали яму, а утром стреляли. А мама ему сказала, что  если будут стрелять, то ты за меня прячься и вместе со мной падай в  землю.

Поблизости от нас в Суземском районе располагался партизанский отряд  имени Андреева Фрунзенской бригады. Ушли мы в него с отцом осенью 1942  года. 25 октября уже в партизанах находились. Нечего в селе делать было.  Мать с ребятишками осталась дома. Меня определили связным к командиру  роты. Рота была большая, человек под сотню. Ожесточенные бои  развернулись под узловой станцией Суземка. Она три раза переходила из  рук в руки. Мой ротный был тяжело ранен, и я его вывез на лошади в  лесной аэродром, где командира на самолете куда-то отправили.

Мы-то оба знали, что он бежал из гестапо и находился в розыске.  Опомнившись, он с удивлением спросил: «И где же он сейчас?» И я также с  удивлением спокойно ответила: «Не знаю… Может быть дома?» Карнаух  сощурил глаза и язвительно процедил: «Геройство проявляешь?!» И  повернувшись к полицаю, зло выкрикнул: «Принеси наши инструменты! Пусть  они ей помогут понять, куда она попала!» И не успела я сообразить, как  передо мной оказались эти «инструменты»: шомпол, резиновая палка,  шланги, плети.

В засады брали с собой следующее оружие: один автомат, потом еще парочку  немецких добыли, ручной пулемет и обязательно десятизарядную винтовку  СВТ-40. Это скорострельное оружие, отлично подходившее для неожиданного  нападения. У нас во взводе был только один пулемет, поэтому, если  намечалась серьезная засада, то брали второй ручной пулемет из 1-го или  2-го взводов. Кроме того, пару пулеметов обязательно имелось у мастера  по ремонту вооружения. Он постоянно что-то ремонтировал или налаживал,  повышал точность стрельбы. День и ночь ремонтом занимался.

Зима 1941/1942 годов в лесах оказалась страшно тяжелой для партизан.  Многие бойцы болели из-за мокрых ног, сушить обувь было негде, спасались  тем, что мы, девушки, ходили по местам боев с врагом, стаскивали с  убитых сапоги и ботинки. Никогда так не радовалась ясному дню без дождя и  снега, как в партизанах: это была единственная возможность хоть  чуть-чуть подсушить обувку и портянки. Очень трудно пришлось.