Зенитчики

20-го числа, а не 22-го, всех нас, кто оставался в городке, подняли по  боевой тревоге. Мы заняли тогда боевые позиции вокруг Минска. А 22-го  числа в 4 часа дня утра услышали звуки: бум-бум-бум-бум. Оказалось, что  это немецкая авиация неожиданно налетела на наши аэродромы. Наши  самолеты эти свои аэродромы не успели даже сменить и оставались все на  своих местах. Их почти всех уничтожили. Насколько мне известно, в первый  день войны в приграничной полосе было уничтожено что-то около 200 наших  самолетов. Почему мы их не смогли спасти?

Образовалась обстановка, когда противники, обгоняя друг друга, с боями  двигались к Минску. Мы несли службу то как передвижные наблюдательные  пункты, то как стрелковое подразделение. Наступление было само по себе  очень интересно организовано, ведь когда мы прорвались сквозь болотистую  местность, то немцы не ожидали нашего появления, и сразу же начали  отступать. Мы шли по болотам – надо отдать должное, саперы проделали  огромную работу – они гатили водные преграды, клали в жижу бревно за  бревном, ушла уйма леса, и был затрачен огромный человеческий труд. Но  благодаря гатям удалось подтащить технику к месту прорыва, а потом,  когда закончилась болотистая местность, войска стремительно пошли  вперед.

Нам с батарейного склада таскали дополнительные 82-киллограммовые ящики.  Таскали в основном те, кто был свободен: управленцы, старшина. А мы  знай себе стреляли по условным командам для зенитчиков «шапка один» и  «шапка два». Бой был очень тяжелый и шел всю ночь. У нас от напряжения  из ушей кровь текла. В том числе и у меня. Немцы попасть к мосту так и  не смогли: то у них был перелет, то — недолет. Наконец, под утро, когда  все это закончилось, был объявлен отбой. На месте боя творилось что-то  невероятное! За брустверами была масса пустых ящиков. Свои орудия  обгорели до черноты. Защитная маскировка тоже была никакая: один ствол  смотрит туда, другой — сюда. Мы тут же свалились у орудия и завалились  спать.

Нам была выделена определенная волна, и нельзя было уйти ни влево, ни вправо, потому что эфир был страшно засорен. И вдруг, куда не поверну, а по всем волнам транслируют выступление Левитана, который объявил о Победе... Я тут же бросился будить нашу батарею. У меня была коробка немецких свечей, так я их все расставил и зажег. Открыл настежь окна. И тут как начался салют! Стреляли буквально все!!!

У нас на батарее сплошные разрывы, а там где кухня, т.е. всего метрах в двухстах, ничего, полное спокойствие, словно у тещи на блинах. В общем, Егоров туда пошел, а поляк, хозяин мельницы, сидит на берегу ручья, и как ни в чем не бывало, режет себе табак. Егоров к нему бросился и начал настойчиво ему говорить, а скорее даже кричать на него: "Пан, прячься, обстрел ведь идет". А тот видно не понял в чем дело, и поднимает руки... И оказалось, что это именно он корректировал огонь немцев, и у него в перевязанной руке была спрятана рация.

Прожектора у нас были старые, к ним полагались специальные звукоулавливатели, вот с ними можно было эффективно находить вражеские самолеты. К счастью, до войны нас хорошо подготовили, так что мы сразу по звуку находили самолет, если его не видно, особенно ночью или в пасмурную погоду, причем нам на приборы передавалось, что на такой-то высоте в таком-то направлении летит самолет, и мы уже начинали искать его при помощи прожекторов. Поэтому мы быстро находили вражеские самолеты и освещали их, одновременно передаем сведения зенитчикам, они уже открывают огонь.

Оказалась "Аэрокобра", которую мы видели впервые, а ее силуэтов в справочнике или на плакате на батарее не было. Видимо, когда мы открыли огонь, то и другие посчитали, что самолёт противника, тем более что до того летали "Мессеры". Такие ошибки с "дружественным огнём", как теперь говорят, на войне неизбежны. В Белоруссии на марше нас "чесали" свои ИЛы так, что и немцы не смогли бы. Кстати, летчик с "кобры" остался жив и каким-то чудом, раненый, был подобран своими. Его перевязанного провезли на "Виллисе" мимо нашей батареи.

При взрыве снаряда меня контузило, и засыпало с головой. Меня спасла только моя плащ-палатка. Насколько я знаю, там проходили какие-то солдаты, они увидели, что на земле лежит совсем новая плащ-палатка, начали ее откапывать, и нашли меня. Я совсем ничего не слышал, и как нас лечили в медсанбате? Собрали таких же контуженных как и я, раздали тексты песен, и мы хором, ничего не слыша, их пели. Я себе представляю, что это был за хор...