Артиллеристы

Нас пять или шесть человек попали в запасной артиллерийский полк. Как обычно две недели карантин, потом в баню и в часть, шесть месяцев проучился на артиллерийского наблюдателя. Старший лейтенант нас учил, он специалист был, и мы в казармах не сидели. Бинокль, буссоль, стереотруба, вот наш инструмент. Один день с буссолью работаем… как наблюдать, как ориентиры выбирать. Все как надо было.

И тут вдруг мне командир полка заявил: «В ты пойдешь в разведку!» Помню, я этому очень сильно удивился. Еще подумал: «Ничего себе — идти в разведку? Какой с меня разведчик? Ведь я совсем ещё пацан!» Командир полка поймал этот мой взгляд и сделал пояснение: «Не бойся, ты будешь ходить не за «языком», а станешь артиллерийским разведчиком». Значение же артиллерийской разведки состояло в следующем. На нейтральной полосе со стороны наших окопов, за которой шла уже немецкая линия обороны, мы прорывали узкую щель и устанавливали над землёй всякие приборы, с помощью которых, неся боевое дежурство как днём, так и ночью, засекали вражеские цели. У нас, кроме того, имелась карта, на которой на каждый квадратный метр указывалось абсолютно всё: в каком месте какой пулемет бьет, где орудия стоят, где у противника имеется скопление боевой техники или сосредоточение живой силы. Получая эти данные, мы передавали их в штаб. Так что задача у нас была такая: сидеть как мыши и действовать как разведчики.

Зима 1943-44 годов прошла в обороне. Лишь изредка проходили бои местного значения, да разведка постоянно ходила в поиски за «языками», но не всегда удачно – немцы несли службу на постах очень бдительно. Зима выдалась суровой. Снежные бураны часто заносили окопы и блиндажи. Их приходилось постоянно откапывать. В блиндажах не было печей. Спали на земляных нарах. Согревались прижавшись друг к другу. Бани нам не устраивались. Вшей у каждого было навалом. Единственное утешение – иногда приносили по 100 граммов разведенной водки. Часто водка до нас просто не доходила - ее выпивали командиры и тыловики. Оплаты за адский труд никто не требовал, так как все знали, в каких тяжелых условиях находится страна. Мы были готовы отдать Отечеству самое дорогое, что есть у человека – здоровье, а может быть и саму жизнь.

Шли тяжелые бой за освобождение Великие Луки и Невельской наступательной операции.  За освобождения города Невель дивизии присвоено почетное наименование «Невельская». В это время мы уже входили состав 2-ой Прибалтийского фронта. После Невеля перебросили на север Белоруссии и далее Прибалтику. В освобождение Прибалтики я был в 1040 АИПТАП 22 Армий 2 Прибалтийского фронта. В Прибалтике местность была болотистая и вокруг лес, трудно было проходит болота и готовить орудии к боевым позициям через болото. Война для меня закончилась под Кенингсбергом.

Каждый день был связан с трагическими событиями – уходом товарищей и боевых друзей на тот свет. Трудно в этой круговерти выделить какой-то запоминающийся бой. На передовой на то и бой, чтобы сражаться. В голове сегодня все смешалось. Вспоминается только стрельба, стрельба, стрельба…

Мы зарядили пушки бронебойными снарядами. Но сами-то боимся, ведь 152-мм  гаубицу не скроешь. По сути, мы могли один раз выстрелить, после чего  нас снимут. Сидим по окопчикам. Пехота перешла в наступление. Слышим,  бой идет. Смотрим: наши ребята назад побежали. А мы как стояли, так и  стоим. Гаубицы с места легко не сдвинешь. Только поглубже в ровики  забились. Затем видим, что то тут, то там замелькали немецкие шинели.  Наших солдат и не видно. Все артиллеристы в мандраже. Расстояние до  врагов все меньше и меньше.

Если в целом говорить о войне, то особенно яркие бои были у нас, когда  мы пришли в Смоленскую губернию. Там ничего, кроме труб торчащих, не  было, - ни домов, ни чего другого не существовало. Фашисты все  уничтожали на своем пути. И там же мы в первый раз увидели, как немцы  повесили наших партизан. И поэтому никакой агитации в плане патриотизма с  нами проводить было и не нужно. Меня спрашивают иногда: «А как вы были  патриотами?» Я отвечаю: никакой агитации проводить нам было не нужно.  Достаточно было все эти ужасы увидеть, как ты уже после этого становился  самым настоящим бойцом и патриотом. И ужас этого положения становился  уже в крови у нас.

Во время наступления на Украине стал серьёзной преградой, непреодолимым  препятствием, расположенный на высоте вражеский дзот. Как ни пытались мы  подавить его из наших гаубиц, ничего не получалось. Тогда вызывает нас  командир дивизиона по одному человеку с батареи, всего, стало быть,  троих и говорит: «Не можете подавить? Хоть грудью  на амбразуру  бросайтесь, но чтобы к утру дзот был обезврежен!» Делать нечего, стали  мы двигаться в сторону дзота. Где ползком, где перебежками, а немец  знай, постреливает, да осветительные ракеты пускает. Тем не менее,  подобрались мы к дзоту.

После того, как немцы эвакуировались в Крым, мы перебазировались на  крайнюю оконечность Тамани, где сейчас расположен Порт-Крым, а также в  район косы Чушка. Затем наши войска высадились на территорию Керченского  полуострова, и здесь начались проблемы с артиллерией, потому что все  дивизионные 122-мм орудия первое время оставались на Таманском  полуострове, и только наши 76-мм пушки могли поддержать пехоту, а ведь  немцы стояли в обороне довольно мощно. Мы первое время не могли пробить  вражеские позиции, ведь на наши, ни тем более 45-мм орудия не могли  существенно помочь пехоте, потому что калибр не позволял разбить  долговременные немецкие укрепления.

В роте один интересный случай был. Добровольно сдался немецкий солдат,  он был поляк, но их почему-то называли фольксдойче, народный немец.  Забрали их в немецкую армию, и вот он сдался сам, пришел к нам в  разведроту. А он хорошим часовым мастером был, а у разведчиков часов  ого-го было, некоторые были неисправны и мы, вместо того, чтобы  отправить его в штаб, оставили у себя в роте, повару помогать, ну и часы  чинить, у него всякие инструменты были. Он дрова заготавливал, воду  таскал. Один раз даже обнаглели до такой степени, что хотели его  караульным поставить – мы поспим, а ты покараулишь. Потом все-таки в  штабе разнюхали, командиру роты нагоняй.

Когда готовилась операция, то снарядов подвозили достаточно, а так – зря  не стрелять. Мы же знали, как их делали. Я когда еще в  Усть-Каменогорске был, там рядом горное предприятие и мы ходили туда  помогать рабочим, и видели детей 12-13 лет за токарным станком. Им  показали, как его включать, как что делать и он стоял. Поэтому, когда  говорят, что юноши, дети и те работали, защищали Отечество – я это видел  своими глазами.

Немецкие танки тогда шли лавиной на нас. Но нашей техники тоже много было. Те танки, которые близко подходили к нам, мы подбивали. Остальные поворачивали назад. Ихние танки, конечно, были сильнее наших. Прицельная дальность у них была 2000 метров. А у наших — меньше километра. Когда наводчика ранило, я стал за наводчика и подбил два танка. Потом у нас снаряды кончились, а подвоза боеприпасов не было. И вот, когда я сидел под щитком у своей пушки, осколок попал в этот щиток и его подбил. На голове у меня была каска. Берег этой каски у меня подбило. Также пробило осколком шапку. И осколок вонзился мне справа в височную часть.