Летчики-бомбардировщики

Кстати, несмотря на разговоры, садиться на Пе-2 было достаточно просто, я  обладал достаточным опытом в летной работе, поэтому трудностей в  пилотировании и посадке не заметил. Хотя тут многое зависело от летчика,  помню, что один наш летчик подломал шасси на взлете и не сумел  взлететь. Но тут грех жаловаться, ведь в армии надо осваивать ту  технику, которую дают. А вот что мне действительно не нравилось на Пе-2:  перед началом пикирования нужно было уменьшить скорость до минимальной.  Потом еще и открыть на крыльях тормозные решетки – в этот период  самолет представлял собой легкую мишень для истребителей и зениток  противника.

Смотрю, оттуда раз — и стреляют. Я в одно окно, в другое окно, еще в  окно, и все. Очередей пять вжжж — и дал в эту коробку. И диск так  заковыряло после этого у меня. Снять — не сниму. Я говорю своему  напарнику: «Витя!» А Витя лежит. Смотрю: у него на затылке (показывает) вот такой комок мозгов. Я переворачиваю: у него такая ма-аленькая  дырочка на лбу. Черное пятно такое. А сзади разорван околыш от фуражки, и  мозги видны. Ну я тут уже, конечно, озверел. Беру винтовку. Убитый же  лежит, я и взял у него ее. Патронов нагреб.

Никакой паники не было. Но народ, я тебе прямо скажу, не хотел уходить с  насиженных мест. Правда, напряжение какое-то было. Любань горела,  давили наших. Помню, утром встали, нам кричат: «Уходите прочь! Через два  часа немецкие танки здесь будут.» Ну и мы побежали в Шапки в сторону  Ленинграда. А командование побежало в Ленинград, самолеты тоже оставили.  Немцы быстро шли, так как у них все было разведана, они знали чуть ли  не каждую грунотвую дорогу, вплоть до самой Волги. С Тосно много  гражданских еще стало удирать в Ленинград. И что интересно, их только  тогда, где-то в конце 1941 — начале 1942 года начали в армию призывать.  Это с таких районов Ленинградской области, как наш Кингисеппский,  Лужский, Батецкий, Ломоносовский. А я уже с мая месяца 1941 года был в  армии.

Я ответственность всю на себя взял, пилоту курс задал, и тут чувствую –  задница от сидения уходит, я как будто в невесомости. Смотрю – скорость  ниже критической, и мы падаем на хвост. Еще немного и в штопор войдем,  ночью в облаках! Я как заорал: «Скорость!» Хорошо, Иван услышал, а у  командира на самолете движок новый был, и он не только на форсаж вышел, а  завизжал со свистом, и мы в пике вошли. Еще немного и в воду воткнемся.  Но пронесло, Иван смог самолет вывести, набрали высоту, я его опять на  курс вывел, приходим в этот разведываемый залив.

В начале августа наш полк перевели на аэродром подскока, в непосредственной близости от границы. Рядом расположились 301-й истребительный полк и полк штурмовиков ИЛ-2. Всем было ясно, что вот-вот начнется война, думаю японцам тоже это было понятно. 7 августа к нам на полевой аэродром прилетел истребитель и доставил пакет, на нем было написано "Вскрыть 9 августа в 1:00". Весь штаб уже знал, что там боевой приказ.

Надеты кислородные маски, включены кислородные приборы. Высота полета 8000 м, в кабине холодно - ниже 20 градусов. Экипаж сосредоточенно и бдительно, без лишних разговоров и суеты выполнял свои обязанности. Смирнов пилотировал самолет и наблюдал за передней полусферой, я вел ориентировку и разведку...

Запомнился первый вылет на Минск. Сцапали нас прожектора, зенитки лупят вовсю... Во второй раз при подлете смотрим, прожектора стоят, а зенитки молчат. Командир: «Ребятки, береги хвосты, здесь истребители». Мы с Валькой осматриваемся, вижу - одна трасса, вторая. Докладываю командиру: «Самолета не вижу, стрельба по горизонту». Командир ворчит: «Хреново…» Но обошлось.