Летчики-бомбардировщики

У парашюта на каждой стороне по две лямки – слева две и справа две, и одна лямка свободно болталась, часть строп была оборвана. Потом у меня мелькнула мысль, что я прыгаю в Белоруссии, это лесистая территория. Может быть, попаду на лес, и ветки погасят удар? Шмякнулся я, конечно. До сих пор не знаю, подгорел парашют, или осколком стропы перебило.

Был еще отказ двигателя. Дело было так. После того, как я вышел из госпиталя, на самолетах иногда отлетала передняя кромка, когда они выполняли фигуры высшего пилотажа. Для проверки прибыл генерал-лейтенант, забыл его фамилию. Это был главный инженер Военно-Воздушных Сил Красной Армии, высокий чин. Я возил его по полкам, где базировались эти самолеты. И в одном из полётов у меня отказал двигатель. Чудом благополучно совершил посадку.

Мы летели четверкой Бостонов в Крым, получили задание. Объект не помню, нам нужно было разбомбить цель. Вылетели, была низкая облачность, моросил дождик. Нас все прижимало к земле. Может быть, и надо было вернуться, да как-то было не принято не выполнить боевое задание и вернуться. Не только у нас в полку, я вообще не знаю такого, не встречал таких случаев. Если есть задание, нельзя не выполнить, не сбросить бомбы, отвернуть от цели. Вот у немцев такое было: они видели, что их зажали наши истребители, и не доходили до цели.

Летали мы, выполняли задания. В тыл к партизанам, выбрасывали в тыл наших диверсантов. В Гродно, в Белоруссии. Большинство в леса сбрасывали. Мы садились там ночью, партизаны костры разводили. Забирали раненых партизан, а туда привозили оружие. Это наша такая работа была. У нас каждый фронт старался взять к себе в армию самолеты Ли-2. Перекидывали с фронта на фронт. На всех фронтах был.

В день больше одного вылета не сделаешь. Расстояние от Архангельска до Мурманска довольно большое, мы ходили прямо через Белое море и Кольский полуостров. Полеты, в основном, выполнялись бреющие, потому что немецких истребителей тогда очень много летало, особенно, по Кольскому полуострову. Они летали и охотились за нашими самолетами. Нас спасало только мастерство бывших гражданских летчиков, которые буквально брили по елкам. Самолеты были камуфлированные, мы проскакивали незамеченными немцами.

Враг не дурак! Он технику знает иногда лучше, чем тот, который ею управляет. Поэтому, зная наши мертвые зоны, он, чтобы мы не смогли по нему стрелять, заходил с той стороны один или два раза и уходил, чтобы развернуться и свои пушки направить на нас. И какая хитрость остается, если ты его не можешь сбить, зная, что он сейчас собьет тебя?! – Летчик бросает машину вверх, вниз, в сторону, не дает противнику прицелиться. Это уловка – да, это выход – да! Надо уметь найти выход из любой критической ситуации.

Я ночью максимально три боевых вылета делал. Зимой ночи длинные, поэтому мы перелетали обычно к линии фронта вечером, где поближе, иногда километров за двадцать всего. Мы могли сделать и до пяти боевых вылетов. А летом еле успеваешь один-два вылета сделать, потому что ночь короткая, много не сделаешь.

У нас осколочек зенитного снаряда перебил, наверное, маслопровод, потому что на правом моторе сверху горело масло. Стоял вопрос: дотянуть до своего аэродрома или всё-таки садиться. Кстати говоря, был такой приказ, наверное, не только по 16-й воздушной армии, а вообще, что если самолет загорелся, сажать, если есть возможность на своей территории. А если самолет охватило сильное пламя, то прыгать.

Мне нравится авиация, потому что самые сильные ощущения, которые можно получить, дает именно она. Как бы я ни чувствовала себя плохо перед полетом, но, как только я попадаю в воздух, начинаю чувствовать себя прекрасно. Кто летал, тот всегда будет думать об этом. Для меня сейчас нет ничего более интересного, чем авиация, за исключением литературы.

Понимаете, я думаю, что истребитель – всё-таки более прочная машина, и если что-то повреждено, можно было долететь. Нам в крыло вот однажды снаряд практически попал, когда мы как раз с Ниной летели. Но просто из-за того, что там перкаль, снаряд просто через него прошёл и две большие дырки оставил (в верхнем и нижнем крыле). Всё было в ошмётках! Но если бы попали в мотор, то самолёт бы загорелся. Наше счастье состояло в том, что попадали в цель немцы редко, поскольку рассчитывали на другую скорость.

В 11:00 вышел замполит, сказал, чтобы мы к войне готовились. В 12:00 уже начали вешать бомбы. В 13:00 привезли обед и дали задание. Нам указали главную дорогу из Варшавы на Москву, по которой должны были двигаться немецкие военные части нам навстречу. Мы должны были лететь туда и бомбить их. Начали готовиться, где и кто должен лететь, справа, слева или спереди, смотрели, где немцев можно встретить, какие города пролегают рядом, как мы будем выходить на шоссе.

Анвар Гатауллин принимает решение направить горящий самолет на скопившиеся немецкие войска. Но случилось непредвиденное – не долетая примерно 500-600 метров до земли, самолет взрывается. Летчика взрывом выбрасывает из кабины, но в это время он чем-то зацепился кольцом от парашюта. Парашют успел раскрыться, и он приземлился не на землю, а на дерево. Его немцы сняли, так он попал в плен.

А эти ошибки могут быть всегда над целью, где кругом самолѐта разрываются снаряды крупнокалиберной зенитной артиллерии, когда самолѐт находится в ”клещах” прожекторов, а сзади подходит самолѐт-истребитель и прицеливается, вот-вот нажмѐт на кнопку и снаряды с четырѐх пушек и двух крупнокалиберных пулемѐтов полетят в тебя для уничтожения. Попробуй выдержать самолѐт строго по прямой с заданной скоростью и на заданной высоте. Нервы не выдерживают и лѐтчик иногда, проявляя трусость, боязнь, уходит от смерти и сворачивает от курса. А при объяснении своему командиру на земле докладывает и чистосердечно признаѐтся в своей трусости и объясняет свои ошибки. Задание не выполнено.

Когда началась война, то ночью у нас мало, кто летал, и у немцев тоже мало, кто умел ночью. Счастье, что Ладога ровная была, ночью на бреющем шли. Не думайте, что это такая простая вещь. Ответственность очень большая была! Маленьких, пятилетних, опухших детей с узелочками нагрузят нам…Мы их иногда не в Москву привозили, а просто на другую сторону Ладоги. Туда и обратно. Там их сдавали в приют.

Понятно, что от самолета надо уходить. Шагнул вперед – и с головой ушел под воду. Вынырнул, ухватился за ствол пушки, залез назад. Прошел по плоскости, спустился – нормально, воды по пояс. Илью потянул, взвалил на себя – и давай удирать от самолета. В голове одна мыль – «Сейчас немцы прибудут сюда». В общем, я давай прямо по воде. А буреломы, громадные деревья лежат. Там где деревья, еще ничего. Илья за меня левой рукой держится, кое-как идем.

Тот увидел – вот деревушка есть, там церквушка есть: давай туда… отошли немного – бах! – в эту церковь и сбросили бомбы. На другой день в полку требуют найти, кто бомбил такую-то церковь и прочее. Все дрожат. А потом разобрались: оказывается, там было собрание немцев, командующий фронта проводил совещание, и они накрыли их там, и им дали всем сразу по ордену Красного Знамени. Это дело случая…