Краснофлотцы

К осени в классе было нас семь мальчишек и один паренек из Одессы, эвакуированный. Вот он нас взбаламутил. А все, конечно, на войну, а куда нам на войну в 14-15 лет? Он говорит: «Ребята, Одесская военно-морская спецшкола переехала, эвакуировалась и находится здесь, в Узбекистане, в Ферганской долине. Сейчас прием идет, давайте туда рванем». И вот мы все семь мальчишек поехали в Ташкент, он дал адрес.

Бронекатера проскочили кое-какие, а у нас скорость поменьше, и два катера наших подбили. В мотор попали из крупнокалиберного пулемета, он заглох, мы вылетели на дамбу и стали мишенью для немецких пулеметов и артиллерии (с правой стороны были немецкие позиции). Пришлось с катера прыгать в воду. Все спрятались за катер, потому что строчили из пулеметов невозможно, весь борт был пробит.

«Энгельс» шел за ранеными в Темрюк, а в Варениковской поступил приказ с берега по радио, чтобы экипаж забрал все личные вещи и сошел на берег. Приказ есть приказ. Никуда не денешься. Немцы уже подходили. Зашли в топку, стравили пар, открыли кингстоны, экипаж забрал свои вещи, документы. Затем включили гудок, и пароход стал погружаться.

Материальной частью были старинные корабли, еще от Петра I, и доки в Кронштадте. Сейчас вот Аврора пошла туда, в Кронштадт. Ее протащили через мосты. Все необходимое для учебы было там, и все в разобранном виде: механизмы, оружие, тренажеры. Две торпеды мы там готовили: 533-миллиметровые и 446-миллиметровые. Первая, по-моему, морская, а вторая авиационная, поменьше, полметра. Состояла она из боевой части и резервуара. Накачивался туда воздух 200 атмосфер. Были баллон и двигатель, сделанный из бронзы. Скорость у нее была такая, что необходима для поражения подводной части.

Я туда пришёл уже в мае 1944 года. В основном, мы ничем не отличались от строевых обычных частей. Нас немцы называли «Чёрной смертью». У нас были отдельные ребята, и их было достаточно много, которые сохранили или выменяли где-то морскую форму, и стояли с нами в одном строю.

Самолеты сбросили вокруг корабля 24 бомбы, общий вес которых был 6 тонн. Разрывавшиеся около нас бомбы поднимали высоко в воздух огромные столбы грязной воды. Падающая на палубу вода напоминала мне виденные раньше тропические ливни. От ударов морских волн встала главная паровая и динамо-машины, корабль обесточился и потерял жизнеспособность. С шумом лопались лампочки и плафоны сети освещения, катушки магнитных компасов с огромной скоростью лихорадочно крутились вправо и влево.

Помню, в полярную ночь 44-го года фашистская лодка из подводного положения торпедировала транспортный пароход «Диксон». Однако обе торпеды прошли мимо корпуса, одна по корме, а вторая – по носу, и, врезавшись в берег, взорвались. Видимо, для того, чтобы посмотреть на результаты сделанного, фашисты решили подняться на поверхность, и лодка неожиданно всплыла. Так я впервые увидел ее на поверхности. Она тут же погрузилась. Мы долго ее преследовали, но, к сожалению, ей удалось уйти…

Командир дал задание уничтожить эту огневую точку. Наши окопы находились на сопке неподалеку от линии железной дороги, которая шла из Симферополя и делала поворот на Инкерман. Вот мы сидели как раз рядом с этим поворотом и контролировали железную дорогу. А неподалеку от протекающей речки проходила шоссейная дорога, которую контролировали немцы. И там этот ДОТ стоял, который был построен еще нашими войсками для защиты от высадки с моря и был, соответственно, направлен в наш тыл. Моему отделению поручили уничтожить этот ДОТ. Зачем его нужно было уничтожать – не знаю. Сколько его не бомбили, этот ДОТ до сих пор стоит.

Я мыслю так, уже скоро будет темно, а в темноте конвой мы не найдем, поэтому надо спешить, идти напрямую. Тем более мой катер не приспособлен для длительного плавания, маленький запас горючего. Вокруг Севастополя минные поля, надо идти фарватером, но если пойдем фарватером потеряем много времени, конвой не найдем. Осадка у моего катера небольшая 1,2 метра, вероятность подорваться на мине невелика. Главная моя задача обнаружить конвой. Раз конвой идет в Одессу, то он пройдет мимо мыса Тарханкут. Это самая западная оконечность Крымского полуострова. Принимаю решение идти напрямую через минные поля.

Вместе с Барабошкиным мы хотели захватить один из танков, но нам это сделать не удалось. Танки прошли по краю леса и стали обстреливать нас. Нас спасло то, что немцы находились рядом с нами, и поэтому танки отошли. Ползком мы стали собирать у убитых гранаты. К вечеру бой немного стих. Тогда мы стали проверять тех, кто остался в живых. И выяснилось, что единственными живыми из всего взвода оказались Барабошкин и я.

Страшной проблемой для нас являлся сон. Так как все это время мы совсем не спали, то засыпали прямо на ходу. Помню, на третий или четвертый день после всего этого мы пытались перейти линию фронта, но так и не смогли этого сделать. Можно сказать, подбирались к ней в течение всего дня. Когда наступила темнота, сделали бросок. Там нас встретили огнем и нам пришлось отходить назад. В эту же ночь мы попытались перейти фронт в другом месте. Но там повторилось то же самое. На следующую ночь мы снова попытались пройти через линию фронта, но опять потерпели неудачу.

Собственно, война для нас началась 25-го июня. Как оказалось, Финляндия бросила на полуостров шквал артиллерийского огня. Как потом нам уже стало известно, на нас обрушила огонь 31 финская батарея. Причем они били прицельно по городу. Правда, наш батальон располагался не в городе, а в середине полуострова в лесу. Но главная беда началась для нас после того, как финны зажгли лес. Лес горел страшно. Ведь почти весь полуостров состоял из лесистой местности. Так вот, чтобы обнажить нашу оборону, финны выжигали лес.

Но наш корабль, на который мы попали служить, оказался очень стойким. Известно, что корабль-миноносец ставит мины. Мы же под руководством Кутая тралили мины. Причем делали мы таким образом. На 200 метров протаскивается кабель. Сзади идет корабль, за которым движется обмотка летки. Но она не задевает корабль. Все, что находится сзади него, взрывается. Так мы взрывали мины.

Еще до того, как началась война, мы считали, сколько нам осталось служить. А как только войну объявили, так и перестали считать. Нам сказали: все, ребята, будем служить до упора. Или, как у нас во флоте говорят, до деревянного бушлата. Я запомнил эту поговорку: будет деревянный бушлат. Почему велись все эти разговоры? Потому что кругом был огонь. И не имело никакого значения, служишь ли ты в Кронштадте на корабле или в части. Кроме того, я служил на самом большом линкоре среди всех кораблей, это, считай, единое целое.

У нас обычно, на Севере, если ты в море упал, то никого не вытаскивали, это, считай, ты уже пойдешь на дно. Это мне повезло, что меня без одного сапога вытащили. А обычно вариантов было два: или ты сам утонешь или тебя начнут поднимать, корабль обстреляют, и ты пойдешь на дно вместе со всем кораблем.

По прибытии в Севастополь я был отобран на Дунайскую флотилию. Перед отправкой к нам зашел командующий флотом адмирал Октябрьский. Он спрашивает у старшего нашей команды «Куда направляются эти мальчишки?» «На Дунайскую флотилию». «Немедленно распределить по кораблям флота». Так я с однокурсниками остался на Черноморском флоте. На Черном море активных боевых действий уже не велось. Так я попал в тральный дивизион в городе Керчь.