Танкисты

Вскоре приняли участие в окружении большой японской группировки в районе Цзямусы (Китай). Мы должны были пройти по болотистой местности. К тому же начался сезон дождей. Японцы знали, что идут танковая и артиллерийская бригады, тяжелая артиллерия. Они считали, что здесь мы не пройдем, танки наши не пройдут, и мы там, в болоте, и останемся.

Я уже отчаялся, когда мне подвернулся подходящий случай для побега. В лагере на вышке у нашего барака обычно стоял охранник, но однажды утром его там не оказалось. Но за проволочным ограждением я увидел наших солдат – разведчиков (Красная Армия уже вела бои на территории Германии). Они меня увидят, и тогда будет подтверждение, что я бежал. А Сталин сказал, если человек бежал, то его нельзя относить к военнопленным. И я решился на побег, который мне удался. Я успел присоединиться к разведчикам. Это было 4-го апреля 1945-го года.

Когда я из горящего танка выбрался, то сбежал от немцев. Зная, как я вел себя бою, ко мне даже не обращались ни командиры, ни особист. А вот экипаж покинул боевую позицию, и их особист вызывал к себе. Я же принял другой танк. Там командира убили и ранили его механика-водителя.

Немцы, в основном, против нас бросили массу авиации. Ставили минные поля. И вот, на новом танке, с новым экипажем, я нарвался на противотанковую мину, разбил гусеницу. Но это не страшно: выбросили поврежденный трак, заменили, накинули гусеницу. Подошли еще несколько наших танков, я пошел к ним. В этот момент налетели немецкие самолеты. Я побежал к своему танку, недалеко от меня разорвалась бомба.

В этом бою наш командир роты погиб. Я даже плохо его знал — ну сколько там мы воевали. Из командиров остались только я и ещё кто-то. Остальные были старшинами и так далее. Они были опытные, там стреляли и всё. И когда я доложил командиру полка, которому мы были приданы, что в роте остался только я, он сказал: «Я вас назначаю командиром танковой роты». Я говорю: «Так я воентехник!» Он ответил: «Будешь командиром роты».

С запчастями на фронте было тяжеловато. Мы снимали детали с подбитых танков, которые не подлежали восстановлению. На каждом танке был ремкомплект, который возили по списку, а также просто навалом возили траки. Бывали случаи, когда из трёх танков собирали один, но это происходило не массово. Если танк сгорел, мы выбрасывали всё внутреннее содержимое, очищая от сгоревшего.

В 1942 году началась подготовка, наступление, Сталинград стоял без железных дорог. Армию, пехоту перевели на машины, сделали механизированные корпуса, потребовалось много шоферов. У меня уже были любительские права. Начали искать шоферов, чтобы посадить эту пехоту на грузовики. И нас с правами, недоучившихся летчиков, на три месяца откомандировали в Сталинград возить горючее. Я возил цистерны. Ну, думаю, 3 месяца повожу. Понравилось, через три месяца не хотел уезжать.

Наступали зимой. Было солнечно. Овраг был приспособлен под противотанковый ров. Мы повисли на пушке, согнули ее, как хобот у слона. Никакой команды не последовало. Врезались, повисли на пушке. Докладываем командиру батальона, майору Матвею Пинскому: «Вот, такое дело, попали в противотанковый ров, пушка погнута, не годится к применению». А он кричит: «Вперед!». И мы с этой гнутой пушкой вперед пошли, в атаку. Ну и что, в танке есть два пулемета еще. Зацепили один танк, он буксует, зацепили второй, как перышком вытащили — и вперед. Немцы, если видели нас с гнутой пушкой, наверное, были весьма удивлены.

И вдруг он мне кричит: «Немецкий танк! Влево, влево танк!”. Я кручу, кручу руль. И вижу тот танк, который я еще вечером стукнул. А командир все кричит: ”Левее, левее!” позже стало ясно, что он лево с право перепутал. Это от страха. Вот все боялся. Я решил вылезти из танка и самому посмотреть. Только я из башни вылез, как бахнет – попали в башню. Я упал вниз. Вскакиваю, а заряжающий мне под зад поддаёт. Я бух, на землю. Он на меня сверху, а под двумя казахами уже автоматчик убитый. И мы все, в том числе и механик-водитель, отползли в сторону, а командира танка нет.

Как офицер связи, воевал на танках, но у меня не было своего танка. А так мне говорили: «Вот, пойдёшь с таким-то взводом или с такой-то ротой как представитель штаба». И я участвовал в боях, был и внутри танка и снаружи, по-всякому было.

Солнце уже садилось, когда увидел, что параллельно с нами идет колонна немцев. До Умани еще 3-4 километра, далеко! Они нас заметили, но, я думаю, что посчитали, что мы тоже немцы. Я дал команду не давать о себе знать, и начал под углом сближаться с этой колонной, пока не приблизился на расстояние прямого выстрела. Это полтора километра, не больше. Вот тогда я открыл огонь сразу по всей колонне немцев. Нас было десять танков Т-34; по два танка, а то и по три получилось на каждую «немецкую самоходку». 

В боях под Белгородом мне пришлось сражаться с немецким “Тигром”. Мы вышли на поляну, а с бугра в нашу сторону стали стрелять немецкие пушки и танки. Мы у них были как на ладони, а нам в них прицелиться было трудно. Но наваляли мы друг другу в тот день хорошо. Я “Тигру” порвал “ленивец”, он сначала завертелся на месте, а затем, остановившись, влупил мне своим снарядом и разбил триплекс на моем танке.

Только он открыл люк, как перед танком разорвалась мина. Осколок мины от крышки люка рикошетом ударил в пах правой ноги Боцмана, отчего он сразу повалился на бок и глухо застонал. Совершенно беспомощного Боцмана мы уложили на боевую укладку танка, почти полностью лишившись возможности поворачивать башню и вести огонь из танковой пушки.

И если была возможность заменить – меняли. Каким образом? На борту танка всегда возили... бревно, чтобы создать крановое устройство. В башню вставляли бревно. Вешали лебедку и заменяли. В целом выход танка из строя зависел от вида боя. Если бой наступательный, там, скорее всего, танки страдали из-за вражеских снарядов. Как правило, до предусмотренных техническим регламентом 500 часов эксплуатации мотора мало танков доживало. В основном они сжигались в боях.

Очень часто, мы теряли много людей. Немцы следили за нашей частью так, что мы даже не могли расположиться надолго в одном месте, часто переезжали. Это мешало выпуску танковых деталей.

Тогда я понимал, что я, возможно, уже не жилец, действовал так, будто я смертник. Меня убить было очень легко: пришел бы немец со стороны, гранату кинул и все, меня бы разорвало. В голове у меня тем временем вырисовывался бой: если будут стрелять, тогда я гранату кину. Все равно терять мне уже нечего. Как только все утихло, я вылез, дополз до кустов, там уже перебежками добрался до места.