Медики

Столица напоминает мертвый город. В темноте бродят осторожно и медленно полуживые тени, да и их немного. Ни лошадей, ни автомобилей, и тишина, прерываемая вспышками и грохотанием артиллерийских выстрелов. Мёртвый, изнемогающий Ленинград!

Я наблюдал высадку на Невский Пятачок с командного пункта в стереотрубу. Как больно было видеть это…. Немцы бьют по нашим, кругом разрываются мину. Все рушится, люди на дно идут. Я тогда думал со своей «лейтенантской кочки»: «Зачем мы здесь стоим, за какой-то клочок земли столько людей губим». Когда я стал взрослым человеком, умудренным военным опытом, то понял, что эти жертвы не были напрасными.

Знаешь, вдруг нас начало здорово трясти. Тогда у нас эшелон же шел. С фронта на нем, значит, везли боеприпасы — фугасные бомбы. Надо же было снабжать летчиков. Ну и вот как раз хороший один такой человек среди нас оказался. Если он жив, то дай ему Бог здоровья. Только вряд ли: сейчас таких и не осталось Вернее, очень мало таких, как я, старых, в живых осталось. И он, понимаете ли, отцепил тот вагон, от которого летели эти фугасные бомбы. А нам стали кричать: «Ложись!» Я лежала и лежала. Потом мне надоело лежать. Я и думаю: «Ах, все равно. Убьют — так убьют.» Встала и пошла. Мне кричат: «Ложись! Ложись!» А я думаю: все равно. И вот до сих пор не умираю да не умираю. Правда?

Боже мой, потом нас бросили на Берлинское направление, что там творилось  на дорогах, словами не передать. Когда мы ехали на передовую, немцы шли  по обочинах бесконечными вереницами, ноги у всех замотаны портянками и  платками, шли и что-то кричали, а мы ехали в колонне на грузовиках  «Студебеккер», рядом двигались танки, обгоняют друг друга. Это была  мощь! А грязи там – кошмар какой-то, дороги размытые. При всем этом  двигались настолько быстро, что негде было даже и покушать. Мы по трое  суток совершенно не спали и куска сухаря не имели во рту. Наступали  настолько быстро, что нам не могли вовремя доставить продукты. Впереди  нас ждал Берлин, который охранялся очень и очень мощно. Мы заняли  позиции по берегу реки Нейсе в районе города Мускау, должны были  поддерживать в наступлении 32-й гвардейский стрелковый корпус. Немецкие  позиции были очень сильно укреплены, и при атаке на наши наступающие  войска летел целый вал огня. До 3 мая 1945-го года мы вели бои по  ликвидации обороны противника юго-западнее Берлина. Но всех согревала  одна мысль, ведь каждый твердо знал – там, где маршал Георгий  Константинович Жуков, там всегда Победа. Вот этого у нашего народа никто  не сможет отнять.

Решили мы как-то пе­ревести на немецкий язык сводку Совинформбюро и  передать немцам «по радио». Вместе с офицером Платоном Николаевичем  Матхановым заучили немецкий текст и морозной ночью отправились вдвоем к  враже­ским полициям. У меня с собой был жестяной рупор. Когда  приблизились к нейтралке, разошлись в разные стороны. Тут уже надо было  ползти, причем осторожно, ведь полоса заминирована. Вот подползла я  ближе к Воронке (страшно, кругом темнота!) и стала кричать в рупор:  «Ахтунг! Ахтунг! Слушайте голос русской девушки - голос правды...» И  дальше - о разгро­ме врага под Москвой, о близких победах Красной Армии.

У меня из головы не выходит один раненый, которого я перевязывала на  поле боя. Ему лет девятнадцать было, и разрывной пулей ему разорвало  верхнюю и нижнюю челюсть, оторвало часть языка, нос был поврежден. Если в  фильме «Они сражались за Родину» санитарка тащит Бондарчука, и плачет –  «Зачем ты такой боров вырос, что мне тебя не дотащить», то у меня было  по-другому. Я рядом с ним села, и не знала, как его перебинтовать. Если  все забинтовать, то как он дышать будет? Я до сих пор помню его глаза –  мальчишке 19 лет было, наверное. Серые глаза, полные страдания – он был в  сознании, но не кричал и не плакал. И сказать ничего не мог, у него  наполовину язык был оторван.

И уже 20 мая 1945 года мы, шесть медсестер, бывшие блокадницы, получив  командировочную, на грузовой машине доехали до Штеттина, а оттуда на  двух легковых машинах добрались до Берлина. И только тут я испытала  подлинное чувство радости от Победы – его невозможно передать. После  стольких мук мы очутились в логове зверя. Я поднималась на второй этаж  Рейхстага, он был сильно разрушен, был почти без стен. Везде преобладал  черный цвет, и редко можно было увидеть белые колонны. Везде, где  только оставались стены – они были испещрены надписями. Но особенно мне  запомнилась Колонна Победы - монумент расположен в центре парка  Тиргартен на площади Большая Звезда.

Что такое голод, я объяснить не могу. Это такое чувство… истинно голодный  человек есть ничего не хочет, он только хочет хлеба. Ни гусей, ни уток,  ни ананасов, хотя бы запах хлеба. В армии появились новые блюда – это  хряпа и дуранда. Хряпа – это, как сказать, под Ленинградом были огороды и  вот, когда рубят капусту на засолку, остаются черенки, вот из этих  черенков мы делали щи. А дуранда – особо секретное кушанье. Туда входили  жмых и еще что-то. Очень вкусно.

Пришел приказ сворачивать медсанбат и грузиться на корабль. Всех уже  отправили и грузили последнюю машину. А бои ещё идут. Тут какой-то  моряк: «Сестрёнка, помоги!» Я спрыгнула, схватила его. С машины у меня  его взяли, подтянули, а шофёр не слышал и поехал. Моряка взяли, а я  осталась, одна. К счастью, подъехала машина начсандива, он открыл дверцу  и кричит: «Ты что тут?! Скорей в машину, сейчас взорвут мост!» Я  нырнула в машину, ноги ещё на улице, а машина уже рванулась. Только мы  проехали мост с большими красными перилами, как его взорвали.

А я для тети вез с собой кое-что из продуктов, но решил, что этого мало.  На Невском работали такие небольшие базарчики, и на одном из них я за  тысячу, что ли рублей купил тарелку холодца. Прихожу в ее подъезд, нужно  подняться на четвертый этаж, а пройти невозможно – сплошной каток. Ведь  все люди выливали из квартир прямо на лестницу и все это замерзло… Что  делать, взялся за перила и пополз. По пути четыре трупа видел… Вхожу в  ее квартиру, а у нее ни деревянного пола не осталось, ни мебели, ничего,  все в буржуйке сожгла… Сама худая-худая и голодная…

Когда началась блокада, нам было очень и очень сложно. Надо было привозить воду. Недалеко от госпиталя находился круглый пруд. И вот мы туда ездили за водой: на специальные санки или салазки ставились молочные бидоны - мы впрягались и тащили. Таким образом, каждый обеспечивал своё отделение, мы в частности - операционную. Потом надо было поддерживать свет. Всю войну с освещением были большие проблемы. У нас был свой движок. Но он обеспечивал светом в основном операционную. В палатах, особенно ночью, стояла почти полная темнота. Только на столе у сестрички стояла плошка, наполненная похожим на вазелин маслом с плавающим в нём фитильком.

Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, девятнадцатого января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: "Слушайте извещение". Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду