Танкисты

Радист вперёд нас из башни вынырнул. Заряжающий тоже хотел за ним выпрыгнуть, одной рукой схватился, а вторая не работает, и не может подтянуться. Вижу, у него из этого рукава кровь течёт. А на мне уже комбинезон загорелся, так я его, как вытолкнул и сам выпрыгнул. А третий и не знаю куда делся. Там же как, спасайся, кто как может…

Страдание от голода – это не только страшное ощущение, что ты хочешь  есть, самое ужасное, что к этому ощущению добавляется невыносимая боль,  это клетки организма, не получив еды, съедали клетки головного мозга и  клетки других органов человека. Этим тяжелым заболеванием – дистрофией 1  степени я заболел в декабре 1941 года. Помимо этой болезни я заболел  туберкулезом. Жизнь моя была обречена, но в подобном положении было  большинство блокадников.
В декабре 1941 года я окончательно потерял силы настолько, что не мог  добраться до окопа со своим автоматом, не было даже сил подняться утром  с нар. Меня отправили в так называемый госпиталь. Это был спортивный  зал, не отапливаемый, а на улице 40° С.

Надо сказать, на Карельском перешейке финны имели маленькое преимущество  перед 18-й дивизией. 18-я дивизия была больше чем наполовину  укомплектована карелами, которые не знали русского языка и мы их не  понимали. Так финны, пока мы в окружение не попали, подъезжали к нашим  кухням, подставляли котелок, им наливали щи с салом. Они отъезжали  метров на 50 и начинали по нашей кухне из своего «суоми» стрелять.  Кругом лес, разрывная пуля попадала в дерево, не поймешь, откуда  стреляют.

Немцы беспрерывно бомбили и обстреливали переправу. Но потом была  сделана дымовая завеса, и по ней на левый берек реки доставлялись  подкрепление, артиллерия, танки, боеприпасы. Наш 45-й танковый полк уже  заканчивал переправу, как вдруг налетел ветер и отнес дымовую завесу в  сторону. Этим воспользовались немецкие самолеты, которые прорвались  сквозь зенитный огонь к переправе и сбросили бомбы. Волнами, которые  образовались от взрывов бомб, понтоны начали раскачиваться, и один из  танков сполз в воду. В этом танке оставался механик-водитель Гемпель.  Танкисты пытались двумя танками вытащить машину, но трос оборвался.

В то время когда нас призвали, немцы уже подходили к Дону. Всю живность: коров, овец, лошадей угоняли на восток, чтобы не достались врагу. Собрали огромный обоз -телег, наверное, пятьдесят. Посадили на него нас и молодежь допризывного возраста и повезли на восток.

Там же, под Ельней, на целые сутки я стал командиром стрелковой роты. Вез в полк цистерны с дизельным топливом. Была бомбежка, и мой шофер с перепугу слетел вместе с машиной с моста.. Вылезли с ним из машины, подсчитали синяки и ушибы. Я знал, что рядом стоит гаубичный артполк. Пошел к ним попросить тягач на время. Через километр на дороге встретил какого-то полковника-артиллериста в сопровождении адъютанта. Он спросил меня, кто я такой и куда иду. Все ему объяснил. Полковник заявил, что он командует обороной на этом участке, и приказал принять под командование стрелковую роту, наскоро сбитую из отступавших красноармейцев. Показал рукой участок обороны для роты и добавил: "Отступишь - расстреляю!". Мы окопались, а потом началось... Отбились, выдержали две атаки.

Как-то однажды со своим приятелем, когда он еще мог ходить, пошли в пятиэтажный дом. Пришли, ему нужно было краски найти, он художник. И мы в любую квартиру заходили: то труп на плите, то труп лежит в кровати. Эти трупы мы вытаскивали и складировали прямо во дворе. А через несколько дней приезжали или на машине, или на лошади, увозили на кладбище, где сейчас братская могила.

Меня спрашивает контрразведчик: "Танк сгорел или нет?"- "А вам -то что?"-" Мы должны ночью посылать тягач вытаскивать его. Если сгорел - какой хрен его тащить. Если не сгорел - тебя под суд, бросил машину. Что будем делать?"- "Ночью я сам сползаю, посмотрю,как он себя чувствует". Мы ночью полезли, молили бога, чтобы танк сгорел, чтобы немцы его добили. Добили. Мы доложили.