Пехотинцы

А мне довелось полком прорывать оборону под Старой Руссой. Как-то приезжает член военного совета Колесников. А когда я только в этот полк пришел, то Колесников приехал принимать его в состав Армии. Походили, походили, и я ему что-то возражал. Он спрашивает: «А вы меня не боитесь?» - «А чего я вас должен бояться? Я на службе нахожусь». С тех пор всё, ша, у нас с ним хорошие отношения. И вот как-то он приезжает: «Наша Армия получила задачу – прорвать оборону под Старой Руссой. Поэтому мы снимаем действующую бригаду, а ты должен сформировать полк и занять эти позиции. Сутки тебе даём на это дело!..

На следующий день начали бить по траншее. Я хорошо помню «шшшшш» — бац! - недолет! Потом «шшшшш» — бац! - перелет! Когда летит снаряд, и слышишь шум — «шшшшш» — значит это мимо. А если не слышишь, то держись! И вот на третий раз так и получилось. Взрыв! Огонь! Дым! Ничего не видно! Потом глаза протираю, смотрю — а где Володя? Нету! Прямое попадание! Разнесло в клочья! А расстояние до него всего было метра два... И его снайперская винтовка, прислоненная к стенке окопа, стоит не шелохнувшись!... Потом пришла смена, и ушли мы на берег Невы. На пятые сутки от полка осталось 100 человек! Сводный батальон организовали.

Окопы мы все дружно перепрыгнули, гранаты бросили, выскочили к поваленному лесу. Оттуда из ручного пулемета и автоматов открыли огонь по выбегающим из блиндажей солдатам. Видно их было плохо, так как дым от снарядов еще не рассеялся. Тут мы заорали ура. Финны из окопов стали отходить в лес, за гребень высоты. Их не было видно теперь с оборонительных рубежей за рекой, но мы их теперь очень хорошо видели и стреляли по ним, до них всего-то было метров 150-200. А перед нами из дыма от перенесенного туда огня нашей артиллерии, вынырнули три фигурки.

От роты, что наступала, осталось всего 13 человек. Старшина насобирал всякого оружия: и нашего, и немецких автоматов, разложил все на бруствере и между ними бегал. То с одного стрельнет, то со второго. Так по этой траншее и бегает. Раненых в ноги среди нас было 5 человек. И они тоже с винтовками лежали и стреляли в поднявшихся немцев. На большее сил у нас уже не хватало. Первую контратаку мы отбили, а как вторая началась – вызвали огонь на себя, раненых подхватили, и, как только первые снаряды упали, побежали к своим.

Плывешь, а над тобой осветительные ракеты освещают все желто-белым  светом, и тебя будто в тире расстреливают - не увернешься же. Столбы  тяжелой воды рушатся, а мы с товарищем в надувной резиновой лодке. Ее,  конечно, пробило, и мы оказались в ледяной воде. Еле вылезли на наш  берег. Мокрые насквозь, а ведь мороз, и понимаем, что если белье не  сменим, точно пропадем. Так мы сняли с себя все мокрое и поснимали с  наших убитых сухое. Переоделись, залезли в копну соломы, прижались,  отогрелись. А тех, кто переплыл, всех перебили…

К декабрю сорок первого отец совсем ослаб и, не дожив до Нового года,  умер от истощения. На одном хлебе долго не проживёшь, а он ещё и мне  старался побольше отдать. Как я переживал его смерть? Бомбёжки, голод и  холод сделали своё дело: во всех нас жило тогда какое-то страшное  безразличие, апатия ко всему, что происходит вокруг. От смерти отца я не  ощутил того горя, которое бы почувствовал в мирной жизни. В тот момент,  наверное, и полное осознание того, что случилось, ко мне не пришло.  Была только растерянность: что делать? Однако о случившемся сообщили на  работу отца, его сослуживцы тут же пришли. Благодаря ним, отец миновал  братской могилы и похоронен на Волковском кладбище, куда и сейчас я могу  приехать.

Но никто нас выбрасывать с парашютом и не собирался, мы на самолетах  прибыли под Волховстрой, оттуда на передовую, и в январе 1944-го года  под Ленинградом я принял участие в боях в составе штурмовой группы.  Причем в первом же бою меня контузило, мы начали наступать, в ходе  стычки выбили немцев из первой линии окопов, а вокруг снаряды-то падают,  оглушило и ни черта не помню, я и еще группа ребят упала на землю.  Ранило в правый бицепс, в медсанбате хотели резать руку, но я не дался.  Сразу же отправили в госпиталь в Ленинград, где заняли центральную  больницу, здание которой было покрашено в красный цвет. Затем на  «Дугласах» переправили в Монино в военный госпиталь.

Там должна была быть явная смерть. Снаряд попадает под днище танка,  воздушной волной башню срывает, (а башня тяжелая, для этого же надо силу  иметь), а я, как ни странно, после этого остаюсь в живых. Танк был уже  подбитый тогда. А мы его забрали как наблюдательный пункт для дозора. И  второй случай такой был у меня, когда я нес старшего сержанта на спине, и  фриц с автоматом стоял. И вот мы друг на друга так смотрели. Он автомат  держит, а мой-то автомат закрыт. И руками-то я держу раненого. Вот он  поворачивает свой автомат. Я поворачиваюсь от него. Он тогда кричит:  «Хальт!» И дает автоматную очередь. Короче говоря, меня этот старший  сержант и спас. Он его добивает, а меня только в плечо ранит.

Ночь не спали, всех охватила непонятная дрожь, думали, что будет в бою.  Утром немцы были до того уверены в своей победе, что даже не открыли  артиллерийский огонь по нашим позициям, только слегка постреляли минами,  и пехота противника пошла вперед с засученными рукавами, ведя сильный  пулеметный огонь. Немцы бросили против нас не более двух батальонов, они  даже не знали, что впереди стоим мы, морские пехотинцы, думали, что уже  практически никого нет до самого Ленинграда.

В декабре 1941 года наш полк был в Колпино и там я впервые одел валенки.  Одел – и проклял на всю оставшуюся жизнь. Снег набился, потом растаял, и  валенки ко мне примерзли, мне их потом вместе с кожей снимали, даже  разговор об ампутации был. А у меня еще с августа, когда мы взяли 8  пленных, был маленький немецкий пистолет, мой ТТ в кобуре был, а этот  всегда у меня за пазухой. Я с этим пистолетом никого и не подпускал к  себе,  врачи-то только-только закончили институт, получили дипломы, Петр  Абрамович, Вася Шилов и Александр Иванович Страшинин, это потом они  докторами наук стали, а тогда… У Петра Абрамовича в Колпино была мама, и  он меня на карачках потащил к себе. Потом приходил, делал перевязки,  так что ноги я отстоял.

Завязался бой, но мы продолжали двигаться вперёд. Была ночь. Я вижу  метрах в семи от меня немец пустил ракету. И я его вижу, поскольку  ракета загорелась. Я стал стрелять в ракетчика. Другой немец сбоку  выстрелил в меня. Одна пуля попала в приклад автомата, выбив щепу, а  другая пробила мне предплечье левой руки. Я видел немца, который в меня  стрелял, И он видел, что попал. Мне было невозможно дальше участвовать в  бою.

Один танк противника прорвался через передний край нашей обороны и начал  передвигаться в наш тыл. Срочно выслал навстречу танкам сапер для  минирования местности, на направлении действий танков в наброс, кроме  того приказал двум противотанковым орудиям выдвинуться на открытые  позиции и поразить танки. Орудия быстро развернулись и открыли огонь. С  первого выстрела один танк противника загорелся, а другой задним ходом  начал отходить. Атака противника отбита и больше он не пытался  наступать. Это была первая проба наших сил, способностей и победа. Для  меня это было боевое крещение и удачное и запомнилось мне на всю жизнь.