Связисты

Горят танки. При попадании – в танке десятки снарядов есть. Попадает в него враг, в танк – запасы взрываются, и вот трёхтонная верхняя броня с пушкой взлетает кверху и падает в сторону. Никогда – ни до, ни после – я таких вещей не видел, как это. Танки горят. Люди, если имеется возможность, подбитый танк восстанавливают: слезают, пытаются его восстановить… и наши, и немцы. Выскакивают – и начинают борьбу с теми врагами, которые попадаются им в этот момент тоже на поле боя. Бьются, кто чем может: лопатами, личным оружием, которое у них имеется, вплоть до непосредственного сражения друг с другом. Всё горит, запах кругом. Запах страшный, неприятный: горелой резины, горелого человеческого тела над этой территорией. Жара, ни облачка. Жарко, пить надо, воды надо...

Однажды пришлось три ночи не спать подряд, мы всё время шли вперёд. Остановка, только связь протянешь, придёшь обратно - звонок: «Едем дальше, сматывай связь». Обратно опять сматываю эту связь, а катушка двенадцать килограмм, а я их две несу. Идёшь сматываешь, дальше. Очень быстро наступали, потом Румыния вышла из войны, мы остановились.

Перед началом артподготовки связь оборвалась. Бегом на линию. В снегу свежие глубокие колеи. Подъезжали «катюши», занимая позиции для залпов, зацепили и порвали связь. Быстро связь восстановлена. Бегу обратно. Не замечаю замаскировавшихся прибывших «катюш», бегу под самые их стволы. Внезапно передо мной всё содрогнулось. Над головой взвились языки пламени, и раздался душераздирающий вой. Воздушная и звуковая волна ударили и бросили в снег, закрутившийся вокруг вихрем. Уши заложило, не могу сообразить, что произошло. Следующий залп заставил очнуться и сообразить: началось.

12 января началась очень мощная артиллерийская подготовка. Говорили потом, что это была самая мощная за всю историю Великой Отечественной войны артиллерийская подготовка. В 8:30 я вышел из своей землянки, стою. Тихо, темно. И вдруг смотрю в сторону Ладожского озера: оттуда на меня движутся две горящие ленты. Будто два шнура горят и бегут в мою сторону. Я ничего не понимаю. Потом услышал грохот и понял, что это стреляют ряды пушек одновременно с Ленинградского и Волховского фронта. Огни пушек как горящие ленты бегут в мою сторону. Около меня загрохотало со страшной силой. Надо было затыкать уши, разговаривать было невозможно. Артиллерийская подготовка длилась долго, я не помню сколько.

Нас было человек пятнадцать, шли мы из деревни, прошли километра три, подошли к мосту, через замёрзшую речушку, только сунулись, нас немцы обстреляли с двух сторон, в общем, попали в засаду. Пришлось залечь в кюветы, по тому, что немцы стреляли из пулемёта. А это было часов в пять дня, и пролежали мы в этих кюветах до самого утра, пока не подошел пехотный батальон, и не выбил немцев. Всю ночь с радиостанцией пролежал я, а мой начальник радиостанции старшина Свечной, хватанёт из фляжки спиртяжки, отползёт и ходит, греется. А я замерзал - околел до того, что больше уже ничего не соображал. Когда выбили немцев, нас опять вернули в деревню. Чтобы я согрелся, на меня повесили и передатчик и питание, а я уже и говорить не мог. Сколько прошли, до привала, не знаю. Сели все, посидели, подъём, пошли. А я был самый последний и остался сидеть, никто не обратил на меня внимания. Шел снег и я заснул, потому что всю ночь не спал, и закоченел.

Связь проходила в районе противотанкового рва, по бывшей немецкой  обороне. Всё было заметено снегом, и в одном месте было очень рискованно  находиться, там охотился немецкий снайпер, и приходилось передвигаться  ползком или в темноте. Когда снег стал таять, обнажилось очень много  противотанковых мин. И мы, оказывается, по этим минам ходили! Но  рассчитаны они были на вес танка, а бойцы все-таки полегче, поэтому  обошлось без потерь.

Нашу дивизию направили на «Невский Пятачок», там 13 или 14 ноября, я был  ранен. Нева уже замёрзла, я полз по льду с правого берега на «Пятачок».  Немец постоянно бросал осветительные ракеты, перебраться можно было  только ползком, прижавшись ко льду. И вот я ползу, ползу и вдруг, удар в  плечо. Он, конечно, целился в голову, но поскольку я полз, то пуля  попала в плечо. Снимаю с плеча катушку, снимаю аппарат, оставляю это  хозяйство, разворачиваюсь и вплотную прижимаясь ко льду, ползу обратно,  благо там, в снегу, уже была пропахана такая борозда, по которой ползали  прокладывая связь.

Там при станции находился барак, такой грязный, в нём были двухэтажные  нары, но меня положили на кровать. Я лежу, история болезни – у меня на  груди, а мне так стало обидно: ну чего – мальчишка, и я расплакался.  Думаю: «Господи, такой глубокий тыл и тут – такая грязь!» Мимо меня  проходила врач, увидела, что я плачу и говорит: «А ты что, сынок?» Я  говорю: «Как что – тут такой глубокий тыл, а здесь такая грязь у вас!»  Она посмотрела документы и говорит: «Он же гвардеец, положите его в  палату!» Меня сразу подхватили – и в палату. В палате лежали моряки,  всего стояло кроватей десять, на подоконниках – цветы, и меня в таком  виде, в моей синей милицейской гимнастёрке, такого грязного, положили на  эти белоснежные простыни. Я говорю: «Ну вы бы хоть раздели меня!» Они  говорят: «Да ты тут недолго полежишь, полчасика – и всё». Верно, через  полчаса меня опять – на носилки, и на машине скорой помощи отвезли в  школу, где располагался госпиталь. Там посадили на топчан, приходит врач  и говорит: «Вставай на весы». А какое «вставать на весы?» Я сижу,  молчу. Она тогда поняла, в каком я состоянии, и кричит: «Баба Маша, иди  сюда!». Пришла баба Маша, врач ей говорит: «Поставь табуретку на весы,  взвесим, сколько он весит». Я вместе с шинелью весил 38 килограмм, а  рост у меня – 165 см.

Помню, летом на нашу батарею прилетели бомбить нас немецкие самолеты. А я  работала на станции А-7А. Работала голосом. То есть, работала не  ключом, а голосом по связи с дивизионом и с другими батареями. Короче  говоря, был такой страшный шум, что командиры батареи не слышали данные  приборов дальномера и какой прибор ПОЗ. Ну я тогда сообразила и стала  бегать от этого дальномера до командира и в ухо говорить ему эти  показатели. Но батарея наша стреляла, причем стреляла очень долго. И  снаряды все расходовались. А снаряды запасные рядом не находились с  батареей. Поэтому я сообразила, и взяла Костю, молодого мужчину, повара,  который не работал на батарее, и Ивана Ивановича, старого человека,  который ухаживал за лошадью, и сказала: «Запрягите лошадь и давайте  быстро поедем,  чтобы привезти ящики со снарядами.

Под Пулковскими высотами, от командира я получил задание – из Ленинграда  доставить в расположение части бумагу с Бумфабрики №4. За время  тяжелейших боев, постоянного ползанья на передовой среди разбитой  техники и трупов, мое обмундирование изрядно износилось. В таком виде в  город я идти не мог, поэтому пришлось поменяться одеждой со своим боевым  другом. Его фамилия была Виолов.  Добравшись до Ленинграда пешком,  попал под сильнейший артобстрел со стороны немцев. Городу тоже  доставалось. Возвратившись с бумагой в часть, я не нашел ни одного  живого человека. На месте командирского блиндажа осталась лишь воронка,  да и своего товарища Виолова с тех пор я больше не встречал. Вот что  значит фронтовое везение.

Под Киевом бои были очень даже тяжелые, мне врезалось в память одно  страшное событие – в одном из населенных пунктов я увидел самую  настоящую гору трупов советских солдат, человек триста-четыреста, причем  все преимущественно 1925 года рождения – в 1943-м году это были еще  совсем пацаны, мальчишки. До сих вид этой горы трупов – самое страшное  воспоминание о войне.

Людей и грузы размещали, где только можно. Вечером, уже в темноте, мы  сажаем войска, а в это время ужин. У нас был неписаный закон: ужин  отдавать гостям. И вот весь ужин мы отдаём солдатам. В кубриках тепло,  светло, а они ещё и покушают. Солдаты говорят: «Ой, что вам не служить:  тепло, светло и сытно». Но надо было видеть, что с ними творилось, когда  налетали немецкие самолёты. Вот я был на 20мм автомате. Он был на  спардеке, а войска по разным местам. Они паниковали, Подбегали, хватали  нас за ноги, кричали: «Спасите, ради бога! Спасите!» Ползали на коленях:  «Спасите меня! Помогите меня!», а тут бомбят, стреляют, страшно! Когда  бросят трап и солдаты идут на берег, они молятся, говорят: «Чёрт ли ваш  корабль, лучше в пехоте воевать, чем на корабле. Там каждый камень меня  защитит, а здесь у вас, как голый, сидишь».